Category: лытдыбр

Дилемма героев: казнить нельзя помиловать

Кто прочитал статью под заголовком «Микаел Минасян: муннат быть героем» за авторством журналиста Мгера Аршакяна? Если не читали, советую просмотреть. Пару дней назад, когда я сам отреагировал небольшой заметкой на статью нашего бывшего посла в Ватикане Микаела Минасяна о нашем отношении к героям, я просто предельно кратко отметил, что благодарен ему за то, что он вел речь обо всех героях. На самом деле, я мог бы сказать гораздо больше, но в тот момент не получилось. Не смог. А теперь вот читаю статью Аршакяна и понимаю, что все же необходимо собраться с мыслями и сказать о том, что меня действительно давно беспокоит. Возможно, в основном потому, что речь идет о моих старших друзьях, тех самых героях, которые в эти дни оказались в центре публичного дискурса. Но также и потому, что Мгер Аршакян, пожалуй, является одним из самых глубоких журналистов наших дней, и да, именно ему я хотел рассказать о том, что мне довелось видеть и чувствовать в последние годы.

Многие из моих друзей припомнят, что я рассказывал об одном разговоре, в ходе которого мой собеседник полушутливо-полусерьезно сказал, что нужно было погибнуть еще тогда, чтобы сегодня не фигурировать в лишних разговорах. Я прошу прощения у своих читателей за то, что не называю имя этого человека, но скажу, что он был одним из творцов самых блестящих побед Арцахской освободительной войны. В тот день я шутил с ним, реагируя таким образом на его озабоченность, но горький осадок этих его слов точно остался со мною. Боюсь признаться, но, вероятно, еще и потому, что я и сам об этом думал: «Погибли бы — остались бы чистыми». Это, конечно, в моменты слабости. Признаюсь: я ошибся. Я виноват. В конце концов, а судьи кто? Я, Мгер Аршакян, Микаел Минасян?.. Кто?

Я не могу взвалить на себя подобную ответственность. А Мгер, похоже, смог. По крайней мере, говоря о герое Арцаха Самвеле Карапетяне, он задается вопросом: «Почему он не умер в тот день, когда стал героем?». Продолжая развивать тему, он приходит к заключению: «Не дай Бог, если выяснится, что этот человек — герой. Это означает, что с тех пор он не жил». Героизм в представлении Аршакяна — это непрерывное явление, которое должно постоянно совершенствоваться, становиться лучше, расширяться, развиваться... Я согласен — это отличная идея. Пусть бы все наши соотечественники, проявившие героизм, были такими, каждый следующий раз проявляя все новый и все больший героизм. Но реально ли это? Да, если ты мастер, потому что каждый раз, создавая что-то новое, ты становишься более умелым, более профессиональным. Но нет, никогда - если ты военный. Тем более — боевой военный.

К примеру, что должен был бы делать герой Арцаха Аркадий Тер-Тадевосян после освобождения Шуши? Освобождать Гандзак или погибнуть под стенами Казанчецоца? Пожалуйста, не обвиняйте меня в цинизме. Я задаю этот вопрос, чтобы лучше вникнуть в проблему. Потому что, какую бы великую важность Гандзак не представлял для нашего врага, хребет неприятелю сломал именно Шуши. Шуши предопределил исход войны. У генерала Тер-Тадевосяна просто не было шанса проявить еще больший героизм. И, следовательно, что он должен был сделать, чтобы я, мой читатель, Мгер Аршакян и все остальные люди, интересующиеся этой темой, не спорили бы друг с другом о том, герой Командос или нет? В конце концов, давайте будем реалистами и признаемся, что бесконечные подвиги совершались только в легендах и эпосах. 12 подвигов Геракла нам тому пример. Реальная жизнь немного иная. Здесь в одной ситуации человек — герой, в другой — нет. И это то, о чем говорил Микаел Минасян. Он сам «очеловечивает» героев и отнюдь не переживает из-за этого факта, как то считает Мгер Аршакян.

У Аристотеля есть замечательные мысли о «счастливом человеке». Он писал, что человека нельзя назвать счастливым при его жизни, потому что не исключал, что в последние дни жизни человек может стать несчастным. Например, потерять своих детей. Более того, его нельзя считать счастливым, если он уже мертв. Ну, потому что покойник не может быть счастливым. К подобному парадоксу подводит своего читателя и Мгер Аршакян. Думаю, Аристотель сглазил бы его, если бы прочитал сегодняшнюю статью. Но если отложить шутки в сторону, я бы дал только один совет: все, что касается истории, давайте истории и оставим. Точнее, будущим поколениям. С позиций исторической дистанции они точно лучше отличат мокрое от сухого.

А наша задача — жить в мире с самими собой. Уважать и не унижать друг друга. Именно это я разглядел в заметке Микаела Минасяна. Он не говорит: «Не наказывайте за преступление». Он говорит: не умаляйте героев. Прекратите операцию «Тушенка». Не дискредитируйте человека, а потом не растягивайте дело на месяцы, чтобы каким-то образом суметь выкарабкаться из этой позорной ситуации. Он даже указывает на место врага, говоря, что не следует разжигать вражду внутри страны. Что во всем этом не так? Где здесь «муннат»?

Для того чтобы придать большую цельность своим мыслям, я хотел бы рассказать Мгеру Аршакяну и тебе, уважаемый читатель, о двух эпизодах, оказавших сильное влияние на формирование моих сегодняшних представлений о героизме. Первую историю, рассказывающую об одном из солдат Монте Мелконяна, я услышал от моего отца. Он рассказывал: во время боя этот парень подбил две или три единицы техники противника. Причем, сам в этот момент находился в трудной позиции, но не поддался страху, правильно сориентировался и блестяще выполнил свое дело. Мой отец был впечатлен подвигом этого солдата, но еще больше — тем, как складывались отношения этого солдата с его сослуживцами: в ходе боя он был героем, сразу после боя — жалким, в какой-то мере презираемым человеком. В тот день я понял, что военная и социальная отвага — это разные вещи.

Очевидцем второй истории являюсь я сам. А еще — вы, если, конечно, заметили. В начале прошлого года в Ереване был открыт реабилитационный центр защитника Отечества. Проходящие там лечение раненные военнослужащие ежедневно демонстрируют нам примеры героизма. Своей волей — встать на ноги, снова ходить, что-то создавать, возвратиться к службе... и делать еще много подобных вещей. Сходите и убедитесь сами.

Так что, уважаемый Мгер, дорогие читатели, все действительно в наших руках. Если мы оценим, если захотим оценить, то за перечисленными Микаелом Минасяном именами увидим настоящих героев. И не будем высмеивать или принижать их. Если мы будем руководствоваться той же логикой, которой действует Никол Пашинян, то да, все они - преступники, и их следует четвертовать. Нет, повесить. Нет, повесить, потом четвертовать.

Грант Мелик-Шахназарян

P. S. Кстати, накануне Артур Даниелян выразил мнение, что против Микаела Минасяна «в срочном порядке будет возбуждено уголовное дело». Как вы считаете, прав Даниелян? Я считаю, что да. Ну, потому что... это их подход: есть человек — найдется и уголовная статья. До этого момента именно так они и действовали. Это уже образ жизни. Разве можно не преследовать Минасяна? Заявился и защищает героев. Героев преступного режима …

P. P. S. Надеюсь, Мгер Аршакян и люди, которых действительно заботит данная тема, не позволят, чтобы все оказалось столь дешевым.


Потерянное или обретенное время моей жизни. Часть 1



Был конец 1991 года. Не было или почти не было электричества, газа — тоже (ну, ведущий в Армению газопровод под братским присмотром грузин раз в неделю взрывался). Люди, чтобы согреться, жгли все, что ни попадя, все, что можно было сжечь.

Между тем, лично я был счастлив, поскольку всего несколько месяцев назад, воспользовавшись благожелательным отношением моего знакомого суфлисца (Суфлис, или Сухлис – армянское село в Джавахке — прим. перевод.), перебрался из моей прежней бангладешской квартиры, уютно расположенной по соседству с уже не функционирующим часовым заводом, в положительно во всем ее превосходящую новую съемную квартиру.

Это было в те дни, когда мой почтенный старший друг Акоп Санасарян, которого я в ту пору частенько навещал, крайне обеспокоенно сказал: «Не знаешь, винить или нет, но в нынешней ситуации мы несем немыслимые культурные потери. Люди повсеместно жгут всё и, в том числе, в несчетном количестве всякого рода литературу. В своем рассказе он также с болью вспомнил о том, что знает, что по одному конкретному адресу также жгут старую прессу. В ответ на мою просьбу Акоп передал мне тот адрес, который он знал.

Я решил на следующий же день найти этот адрес, посетить людей, проверить информацию и, в случае подтверждения, попытаться что-то предпринять. Нашел квартиру, располагавшуюся на дороге, ведущей по улице Врацакан к нынешнему Американскому университету. Она находилась на первом этаже 15-этажного дома. Хозяин открыл дверь перед незнакомцем, выслушал меня, пригласил внутрь, ничуть не медля, подтвердил информацию, попросил 1-2 минуты подождать, после чего гляжу - из комнаты в комнату тащит ко мне толстый, тяжелый и большущий клеенчатый мешок, схватив его за один конец. Он сказал: «Можешь ознакомиться» Я начал рыться и по очереди вытаскивать из мешка экземпляры прессы. Некоторые из них составляли почти полные комплекты. Был практически полный комплект газеты «Мшак» за 1900 год, в котором не хватало толстых переплетов и 13 первых номеров, вместе с переплетом уже доставшихся печи. Присутствовал неполный комплект «Нор Дара» за 1885 год, полностью — периодическое издание «Кавказское слово» за 1904 год. Истрепанные комплекты иллюстрированных «Таразов» конца 1890-х годов. Также, почти целиком, комплекты издававшегося в Полисе еженедельника «Айастан» за 1849, 1850, 1851 годы, толстые переплеты которых, хорошо поддерживающие огонь, были уже сожжены.

За всю свою жизнь не припоминаю второго подобного случая, чтобы я чувствовал себя до такой степени потеряным. Я терял родственников и очень дорогих друзей, но действительно не припоминаю, чтобы когда-либо меня охватывало волнение. Не знаю, не могу сказать, что со мною произошло. У меня перехватило дыхание, и я едва сумел произнести такие слова: «Пожалуйста, очень прошу, больше не жгите его, взамен я принесу вам паркет». Сказал и пулей вылетел из этой квартиры. Бегом добрался до дома. В одном из углов домашнего балкона после ремонта дома хозяин, уж не знаю, с какой целью, собрал, уложил друг на друга старый паркет. Конечно, я не имел никакого права на этот, по большей части промастиченный старый паркет, но решил, что потом как-нибудь оправдаюсь. Я вынес санки своих детей, сложил на них какое-то количество паркета, завязал, обхватив, спустил на первый этаж и по снегу поспешно доставил свой груз до места. Сделка показалась человеку удачной, и все, как есть, содержимое клеенки он передал мне. Я вновь кое-как приспособил на санки и, уже не торопясь, добрался до дома.

Начал раскладывать потрепанные, отделенные друг от друга части одного и того же номера, в меру возможностей привел в порядок и с нетерпением приступил к сбору и каталогизации важных с точки зрения моей работы материалов. На многих стояла печать с надписью: «Ованес Серебракянц, Аштархан (Астрахань — прим. перевод.)». Кажется, будто в моем доме появилось небольшое богатство из Национальной библиотеки. Особенно я был пленен сериями статей в еженедельнике «Айастан»: «Описание армянонаселенных сел Кесарии», «Описание сел Ширакского гавара», «Литографии монастыря Оромос» и проч., и проч.

Я был безмерно рад за спасенные мною по воле случая старинные периодические издания, но в то же время обеспокоен тем, сколько подобных богатств, о существовании которых у меня не было информации, сжигались в это самое мгновение.


Самвел Карапетян, историк, глава ереванского офиса Фонда изучения армянской архитектуры (RAA)

Перевод с армянского — © Пандухт

Продолжение следует…

Аморфофаллус



Мой дед обожал растения. В нашем бакинском доме, построенном до революции, был огромный застекленный зимний сад. Там в кадках росли пальмы, кротоны и монстеры, по стенам вился плющ с кирказоном, и свешивались с потолка разноцветные орхидеи. Целый отсек был посвящен суккулентам: это была уже всецело моя работа, дед кактусы не жаловал, как заведомо бесполезные создания, а у меня они цвели без передышки, как и каланхоэ, алоэ, литопсы и прочая сухолюбивая мелочь.

Но у меня была одна мечта. Мечта, признаться, заведомо неосуществимая — аморфофаллус. Собственно, узнал я об этом растении случайно — увидел картинку в травнике XIX столетия. На литографии был изображен огромный резной лист и чудный цветок, похожий на каллу, только с синей оберткой. Подпись гласила: «Сей представитель африканской флоры процветает изрядным початком, желтого колера, уподобленным натуралистами Ааронову жезлу, с оберткой лиловою, а то и пунцовою». Травник этот, спустя годы, я продал в Москве, учась на втором курсе Меда, в «Букинисте» на Парке культуры, когда действительно нечего было есть. Помню, как перед продажей тщательно просмотрел каждую картинку, стараясь запомнить на всю жизнь. А тогда, за 10 лет до того, я заболел аморфофаллусом, и везде его искал. Но, увы, в цветочных магазинах города его не продавали. Там даже не знали о таком.

Ближе к своему дню рождения я рассказал деду и показал ему картинку, хоть и был уверен, что уж такое редкое растение деду точно не достать.

— И что, какая-то проблема? — сказал тогда дед, снисходительно улыбаясь.

Через неделю подъехала машина и встала под балконом, два грузчика занесли к нам в зимний сад бочку с землей, и дед, торжественно развернув газету, показал мне огромную бугристую картофелину. Это и был аморфофаллус, вернее, его клубень. Дед торжественно передал мне, и я вкопал в бочку. У меня установился ритуал: проснувшись, я первым делом бежал в сад к бочке и глядел, проклюнулся ли аморфофаллус. Прошла неделя, две, но никаких намеков на росток не было. И однажды дед нашел меня у бочки рыдающим.

— Это все из-за тебя, — кричал я деду сквозь слезы. — Ты туда чай выливал, и он из-за этого умер, умер!

— А, слушай, не стыдно тебе? Терпения нету, что ли? Подожди, да, никуда не денется!

И действительно, никуда не делся: через пару дней вышел сочный фиолетовый росток и очень быстро превратился в знаменитый единственный лист, плотный, резной, как с картинки. Такой единственный лист вырастал каждый раз и становился больше год от года, но знаменитый цветок так и не появлялся. Аморфофаллусы цветут очень редко, некоторые виды — раз в столетие.

— Ничего, зацветет, я не увижу — ты увидишь, — говорил дед, выливая в бочку остатки заварки.

В начале 90-х все наши уехали из Баку, кто куда: в Россию, в Америку, в Израиль. Продавались частные дома нашего квартала Джуут Махалля. Мусульман в нашей части города было немного, тут были, в основном, частные владения, с дореволюционных времен принадлежавшие еврейским семьям. Только через улицу от нас, в доходном доме с питерским двором-колодцем, по меркам нашего квартала довольно большом и роскошном, целый этаж принадлежал азербайджанке, зеленоглазой, еще довольно красивой, несмотря на возраст, женщине. Ей было около 50-ти лет, таких называли у нас «хала». Говорили, что она была любовницей Алиева. Так это, или вранье, проверить невозможно. Одно только знаю: она была приветливая и интеллигентная тетка, незамужняя, работала врачом. Я несколько раз доносил ей до дома сумки, как было принято в старом Баку. Других азербайджанцев вблизи не было. Они были, конечно, в школе, были у мамы на работе, но это были свои, бакинцы, у них азербайджанские фамилии, но больше ничего особенного — они были такими же, как мы.

А тут появились настоящие, исконные. В соседних домах постепенно исчезали тамошние дяди Гриши и тети Доры, и взамен поселялись они. Почти всегда их вселение сопровождал (на самом видном месте, в середине двора) вырванный с корнем унитаз — белый трон европеизации, вынесенный из своего тронного зала. Это было главным признаком, как говаривали в раннее советское время, «коренизации».

Пришельцы выглядели довольно гротескно: приземистые, крикливые и озлобленные, нечеловечески маленького роста, с короткими шеями, заросшие густым волосом, абсолютно без лбов, с кривоногими старообразными женщинами в платках, с детьми, непохожими на детей, с жуткими азиатскими шрамами — кто в детстве упал с яблони, кого конь лягнул, кого укусил осел. Почти все время они проводили во дворах, сидели на порогах и лестницах или на корточках возле стен, задумчиво ковыряя в носах и зубах.

Когда-то, еще в советское «мирное» время, в город приезжали выходцы из мусульманских окраин, уроженцы Ленкорани какой-нибудь или Нахичевани. Это были молодые люди, сознательные нацкадры, колхозные комсомольцы, решившие сменить образ жизни. В городе их называли «чушками» и не слишком любили — высмеивали за овчины, ковровые носки и мохеровые шарфы, а также за то, что, оказавшись среди городских женщин, ходящих, по их представлениям, практически голышом, несчастные чушки совершенно теряли голову: порой принимались тереться о женщин в автобусах, за что их постоянно лупили.

Так вот, рядом с этими новыми пришельцами любой «чушка» показался бы скрипачом из консерватории. Эти, новые, были мусульманами из Армении, называли их за глаза «еразами», были они земледельцами и до начала карабахского конфликта вовсе не планировали поселяться в городе. Сразу стало понятно, что говорить с этими людьми решительно не о чем: они только здоровались и провожали прохожим глазами, невыразительными, как отверстия в электрической розетке. Их становилось все больше, бакинцев же — все меньше.

Между тем, цена на жилплощадь упала до мизера, дед мой не торопился уезжать, а продать без его участия квартиру было невозможно.

С новыми жильцами окрестных домов он легко нашел общий язык: дикари уважают стариков. Между тем, лицо деда стало приобретать античное благообразие, ну, прямо тебе библейский патриарх. И тогда же мне стало ясно: такое выражение придает обычно не набор мудрых мыслей, рождающихся под сводом черепа, а распад нейронов, деградация нервной ткани, одним словом, слабоумие.

Меж тем, не только армяне (тех след простыл давно), из города уехали почти все евреи и русские, во всяком случае, все мои ровесники уехали. Город был мрачен, совсем без ночного освещения, на улицах проходили облавы, хватали молодежь без разбора и отправляли воевать под Степанакерт, а во всех кабаках и бильярдных, там, где еще каких-нибудь 2-3 года назад сидели мы, теперь толпились еразы, причем, вполне призывного возраста. Они считались беженцами, и на войну их не брали. Я почти все время торчал дома, почитывая нашу библиотеку. Именно тогда я одолел прежде не интересовавших Брета Гарда, Диккенса, Грина и прочую многотомную макулатуру, приобретенную ради красоты корешков еще в начале 80-х.

Как-то мы с дедом пошли в магазин — в хлебный на Торговой. Магазин этот, еще за несколько лет до того, претерпел метаморфозу: знаменитые бакинские буханки, колдовски вкусные, с корочкой цвета осенней листвы, которую, идя домой, было невозможно не надкусить, исчезли, уступив место зверским лепешкам, чурекам и прочей пастушеской выпечке, а также черствым кирпичам, которые мы в прежние времена не брали. Попутно несколько раз поменялось объявление в рамке, запрещавшее трогать хлеб руками: сначала оно сменило язык и стало призывать по-тюркски, потом слово «администрасья» было сменено на «мюдюрийят», а в самом конце кириллица сменилась латиницей. В общем, шли мы в магазин «Чёряк», который все советское время продавал хлеб, а теперь стал, наконец, продавать чуреки и, подойдя, мы стали свидетелями свалки. Хлеба в свободной продаже не было, его привозили в определенное время, и всякий раз выстраивалась очередь. И в тот раз она была огромная, на полквартала, люди в ней толкались и вопили. Быдло, как водится, настоявшись, переходило к наболевшему национальному вопросу. Какого-то несчастного уже выпихивали из толпы, обвинив в армянстве, но тот не отдавал свое место без боя: направив палец на гонителей, в свою очередь, энергично уличал их в армянском происхождении. Кульминация, видимо, случилась еще до нашего появления: какой-то мужчина с окровавленным лицом сидел на асфальте, повторяя по-тюркски:

— Мусульмане, что вы творите? Мусульмане, вы что, с ума сошли, мусульмане?

Две сердобольные азербайджанки вытирали ему лицо платком. В трех шагах какой-то очередной ераз в калошах картинно рвался в бой, его держали еще трое таких же.

Тут же рядом полный старик в кепке вопил по-русски, вставляя, впрочем, восточную брань, что у него дед и прадед были муллами, а тот, кто обозвал его армянином, подлец, животное, и азербайджанцем быть не может по определению. Старуха рядом, видимо, жена, растопырив коричневые ладони, проклинала кого-то истошным голосом. Был еще милиционер, или ОПОНовец, ну, в общем, какой-то мужик в форме, который, не вмешиваясь, без интереса наблюдал происходящее. По виду он тоже был еразом.

Мы не встали в очередь. Ушли.

— Дедушка, тут невозможно жить, понимаешь? – сказал я ему в тысячный, наверное, раз.

— Уезжай.

— Как то есть уезжай, как уезжай? Надо квартиру продать.

— Я не поеду, продать не дам. А ты езжай.

И в этом ответе, в его столь будничном, совершенно спокойном голосе, было столько презрения к покорному слуге, столько подтверждений той истины, что мне его не уговорить, что я буквально озверел.

Мы молча шли обратно, меня трясло от злости и от всего увиденного, а он семенил себе бодренько, как козлик, перебирая четки, со спокойным лицом, и где-то на улице Гоголя (тогда уже не Гоголя, а имени какого-то только им известного бея) я взял его за рукав и остановил.

— Как это езжай, а где я буду жить?

— Найдешь где.

— Это мой, блять, дом тоже, я же на улице жить не буду?

И тут он сказал то, что заставило меня сделать нечто непредставимое, чего я никогда прежде не смог бы даже во сне увидать.

Он сказал на языке этих бесконечных еразов и чушек, которым мы в Баку никогда не пользовались, наречием этих давящихся в очереди восточных простецов, этой черни:

— Мяння ня (Мне какое дело)?

Сказал так же спокойно, глядя тем же самым фирменным взглядом, по-азиатски пустым, хладнокровно и безо всякого чувства сказал. А я взял его рукой за лицо и толкнул от себя. Он упал в сугроб и несколько секунд лежал так, нелепо растопырившись, и его приторное благообразие, наконец, сошло: он выпучил глаза, раззявил рот и стал напоминать испуганное травоядное животное, онагра, провалившегося в арык. Позже, учась в институте, наблюдал у людей эти глаза: они бывают у больных в психосоматическом отделении. А тогда, наверное, я видел такое впервые. Меня охватил стыд и ужас, и я стал спешно его поднимать, а он был рослый, тяжелый старик. Я еле его поднял и стал отряхивать от снега. Дед держался за меня подрагивающей ладонью и что-то неразборчиво бормотал.

Через пару дней я уехал в Москву.

Когда стали, наконец, продавать бакинскую квартиру вместе с зимним садом и всей обстановкой, я снова приехал в Баку. Наш «маклер», дальний родственник, пожилой ловкач, прихрамывавший после инсульта, сильно похожий на деда с траурного портрета, приводил потенциальных покупателей, солидных мусульман. Все они были, как на подбор, словно изготовлены хирургически на острове доктора Моро. Они обязательно пили чай и сбивали цену: «В такой время стока апасны люды есть в городе, сюда могут пирти, занять, слушай». А время и впрямь было нехорошее, и «маклер» всякий раз кивал головой, мол, надо соглашаться. В конце концов, отдали этот дом за бесценок самому жуткому из всех — золотозубому милиционеру из Армении, словно сошедшему с картины Модильяни, у которого один глаз был выше другого, а на лбу красовалась фиолетовая родинка размером с виноградину. Пока дядя, препираясь с «маклером», считал деньги, что милиционер вытащил из полиэтиленового пакета, я выскочил в зимний сад и подошел к бочке. А там, о, чудо, вместо листа красовался долгожданный бутон — огромный, опалесцирующий, в разноцветных разводах, словно инопланетный. Тот самый «ааронов жезл» из травника. Ему, наверное, оставался день до раскрытия. Я сломал его и, сунув руки в землю (так, наверное, золотоискатели нашаривали в песке самородное золото), нащупал клубень и вытащил его из земли, оборвав корни. Затем вышел на пожарную лестницу, которую в Баку называли «черным ходом», бросил и стал топтать. Клубень был жесткий и не поддавался, и тогда я круглым камнем, на котором дед правил ножи, расплющил его в лепешку...


Амирам Григоров


Проститурка




Судя по волне пересудов, порой переходящих в истерику, россиянам действительно позарез нужны турецкие извинения. Пусть расчетливые, пусть неискренние, пусть вынужденные, пусть и не извинения вовсе, а какое-нибудь выражение, которое при большом желании можно трактовать, как извинение. А, значит, победу.

Нужны всем, начиная с Путина с Песковым, и заканчивая дворовыми державниками в Мухосранске, деревенскими имперцами в Гадюкино и православными комсомольцами-хоругвеносцами в Марьиной роще.

И тогда все вернется. И пуза, греющиеся под солнцем Антальи, и дешевое пойло на метиловом спирте, и развалы гнилого ширпотреба, и крики зазывал: "Наташа, Наташа!", и дайвинг-инструкторы без лицензий, и водилы туравтобусов без прав, и русские невесты при турецких сутенерах, и стеклянные помидоры на прилавках, и формальдегидовая черешня, и турецкие постройки "муляжей Святой Руси за полчаса". И газовые трубы, и южные потоки, и заведомо убыточные атомные станции.

Недаром российские дельцы от туриндустрии уже визжат от радости при одной только мысли об этом возврате.

Я просто уверен, что все у них наладится. Что поймут и простят. Обнимутся и расцелуются. До следующего сбитого самолета. Или еще чего-нибудь сбитого или кого-нибудь убитого, покалеченного и изнасилованного. По-иному просто быть не может. Ведь не впервой понимать и прощать. 12 воин простили — не хухры-мухры. Простили, погладили по дынеобразной голове, одарили золотом и винтовками, землями и горами: берите, не жалко, все равно не свое! А тут всего-то — кусок железа да пара служивых.

В невизжащих от радости останутся лишь родные подполковника Олега Пешкова и матроса Александра Позынича. Также, как в свое время родные десятков тысяч русских солдат, чьи кости рассыпаны на огромной территории — от Эрзерума, Карса и Сарыкамыша до Шамхора и Баку, не удостоившись ни памяти, ни мемориала, ни простого надгробья с крестом. О которых просто забыли, словно их и не было никогда. В отличие от тех турок, кто их убивал. Кому сейчас на могилы носят цветочки и возлагают веночки разнообразные российские державники.



Солдаты русской армии с турецкими штандартами в Эрзеруме


При всех незначительных различиях современные российские и турецкие державники очень похожи друг на друга. Как уродец, отражающийся в кривом зеркале. Или как две задницы — мохнатая и не очень.


А так да, конечно. Кто же спорит? Эрдоган извинился. Йылдырым пообещал компенсации. Порошенко приполз на коленях. Меркель умоляла, Обама рыдал, как ребенок...



© Пандухт

Памяти Друга, Учителя, Армянина



20 августа, за 2,5 месяца от души отдохнувшие и от работы, и от учебы, и от политики, и даже (самому не верится!) от Его Величества Интернета с его соцсетями, в прекрасном настроении мы с детьми вернулись домой.

Конечно, едва распаковав вещи, я тут же ринулся разбирать сумасшедшее количество пришедшей за время отпуска электронной почты, отсеивая спам и выбирая действительно важную корреспонденцию. Первым сверху шло письмо от моего старшего товарища, мэтра отечественной журналистики, восканапатца Александра Грантовича Микаэляна. Я, как и всегда, решил, что это наши обычные рабочие моменты: Саша делится своей новой статьей. Но первые же строки материала о трагической кончине Левона Грантовича Мелик-Шахназаряна словно напомнили строки из его собственной статьи, написанной в память о друге и соратнике Шагене Мегряне: «Гора обвалилась!..»

После того как в 2003 году безвременно ушел мой отец, я стал скептиком и даже где-то циником, не признающим авторитетов. В моем окружении просто не было человека, даже близко сопоставимого для меня по авторитету и единению душ с моим ушедшим айриком. И я был уверен, что такого человека, как мой отец, на своем жизненном пути больше никогда не встречу.

Я достаточно поздно познакомился с интернетом и однажды, наткнувшись в сети на работы Левона Мелик-Шахназаряна, был поражен: незнакомый мне человек совершенно точно выражал именно мои мысли и переживания. Это было удивительное, необыкновенное чувство.

С тех пор я стал поклонником его творчества и сторонником его идей. Позднее, когда я уже стал пробовать силы в журналистике, то пытался отправлять некоторые свои статьи для публикации в армянские издания, зачастую даже не удостаивающие авторов ответом. Однажды, на свой страх и риск, послал одну из своих статей в созданный к тому времени Левоном Грантовичем Восканапат, и был приятно удивлен оперативно пришедшим обстоятельным ответом и благожелательным отношением мастититого армянского политолога ко мне, тогда еще зеленому новичку на этом поприще. Тогда же он и предложил мне писать для сайта, и с той поры началось наше сотрудничество в совместной борьбе против лживой азеро-турецкой пропаганды, быстро перешедшее в крепкую дружбу.

За эти годы я многое приобрел и многому научился у своего старшего товарища. А многому продолжаю учиться до сих пор и буду учиться и впредь: по его работам, его словам, его делам. Скажу честно: исходившая от этого человека энергетика, его сумасшедшая, запредельная, просто-таки нечеловеческая работоспособность, невероятная требовательность к себе, умение в любой ситуации высоко держать планку, его отношение к жизни, эрудированность и начитанность, умение найти правильные ответы на вопросы и расставить нужные акценты, его скромность и аристократическая интеллигентность (несмотря на существенную разницу в возрасте он никогда не позволял себе разговаривать со мной на «ты») и при этом какая-то крестьянская простота и доброта в общении вызывали восхищение. И не только во мне. Легкости и доходчивости его слога, его таланту оратора и рассказчика мог бы позавидовать любой. И неважно, были ли это официальные выступления, рассказы о событиях Арцахской войны и периода становления армянской государственности, или же жизнерадостные бытовые зарисовки. Он умел заставить собеседников слушать, раскрыв рот. А беззаветное и совершенно бескорыстное стремление служить своему народу привлекали к Левону Грантовичу сотни единомышленников и делали его авторитетом даже среди самых заядлых скептиков. 

Я порой ловил себя на мысли, что судьба подарила мне уникальную и поистине бесценную возможность дружбы с человеком, ставшим настоящей легендой еще при жизни. С человеком, олицетворявшим собой и Арцахское движение, и наши вековые устои и идеалы, и извечную борьбу армянина с чужеземными захватчиками, и непременное умение побеждать в любых, самых критических ситуациях.

А как ненавидели и боялись его турки! Для них он был одним из главных врагов, настоящим кошмаром, танковой дивизией, зенитно-ракетной батареей. Не даром же сказано: «Ненавистью врага измеряйте серьезность ваших дел, и завидуйте тем, кто стал достойным самой большой ненависти!»

Левон Грантович торопился жить. Словно боялся чего-нибудь не успеть сделать. Работы над статьями и книгами, руководство порталом Voskanapat.info и аналитическим центром «Восканапат», участие в форумах и пресс-конференциях, выступления на радио и телевидении, встречи с нашими бойцами на передовой и в воинских частях, работа по налаживанию связей с коренными народами региона, встречи со студентами и школьниками, помощь в возвращении и обустройстве репатриантов и многое другое, чего сейчас не упомнишь и не перечислишь! Уму непостижимо, как только ему удавалось все это успевать! Может быть потому, что работал он дни и ночи напролет, выкраивая для сна лишь пару утренних часов. Он часто повторял: Восканапат — это не работа, подразумевающая отдых или какие-то праздники. Это жизненная философия, это — сама жизнь, не дающая права на отдых и расслабление.

Это была сумасшедшая, беспощадная  гонка наперегонки со временем, в которой он не жалел себя, и которой отдавался без остатка. Периодически случались сбои. Я тогда не знал о страшном диагнозе, а сам Левон Грантович лишь изредка грешил на сердце.

...В начале года, когда он, преодолев первые курсы изнуряющей химиотерапии, исхудавший, ослабевший, но не сломленный, вновь начал работать, нам всем показалось, что самое страшное уже позади. Увы…

Всем нам еще только предстоить осознать эту невосполнимую потерю, осмыслить масштаб личности этого человека, истинную глубину и ценность оставленного им наследия. Но взращенные им семена уже дают и обязательно будут давать и впредь обильные всходы.

Он мечтал вновь увидеть плененный врагом свой родной Восканапат, пройтись по очищенным от вражеского присутствия улочкам Гандзака, прогуляться по нахиджеванским берегам Аракса. Не успел. Но своими делами он, как и все его героическое поколение, вернувшее армянскому народу несколько тысяч квадратных километров родной земли, доказал, что для армянского солдата, крестьянина, труженика нет ничего невозможного.

Да он и сам был и всегда оставался тем самым простым армянским солдатом, крестьянином, тружеником. Плотью от плоти своего народа.

Светлая память Вам, Левон Грантович! Друг, Учитель, Мужчина, Армянин...


С внуками



Интервью студенткам





© Пандухт

Фото из архива автора


Подвиг капитана Тер-Мовсисяна



К предлагаемому ниже тексту я просто обязан сделать комментарий. Я резко отрицательно отношусь к отданию дани одним нашим героям за счет уничижения других, как в данном случае автор текста поступил с прославленным армянским полководцем, одним из создателей регулярной Армянской армии и ее Главнокомандующим, генерал-лейтенантом Товмасом Назарбековым. Называть этого человека "нерешительным", по меньшей мере, несправедливо. Как и привязывать существование Первой республики к геройству одного человека. Героев было множество. И все они внесли свой вклад в спасение нации.

Поэтому перевод текста мною сделан исключительно для того, чтобы представить русскоязычному читателю одного из наших незаслуженно забытых героев.

У нас, армян, вообще есть такая крайность. Мы все ценим конкретный подвиг и, как правило, не замечаем или нивелируем масштабные деяния.

Для нас народный герой — Андраник, который, по большому счету, был и оставался предводителем гайдукского отряда и командиром ополченцев. А вот у действительных создателей Армянской армии Первой республики известности гораздо меньше.

Не так давно в FB был выставлен ряд портретов армянских полководцев разных времен, и последним в ряду стоял портрет Вазгена Саркисяна. Немедленно посыпались требования "убрать этого самозванца из галереи подлинных героев". Великое дело, сделанное Спарапетом — создание мощных вооруженных сил из разрозненных отрядов фидаи, привлечение военных специалистов-армян (и не только армян) из других республик, заложение армейского фундамента, многие, в силу неспособности видеть и мыслить масштабно, просто не понимают и не принимают. Действительный масштаб таких личностей, как Вазген Саркисян, Христофор Иванян, Аркадий Тер-Тадевосян, и, можете кидать в меня оппозиционные камешки, Серж Саргсян, Роберт Кочарян, Самвел Бабаян, принявших на себя огромную ответственность именно как военные руководители, предстоит оценить и осмыслить, наверно, только будущим поколениям. Да, ни Спарапет, ни другие не были ангелами. А кто сказал, что ангелом был тот же Андраник или другие наши командиры?

На героев наша земля всегда была щедра. Однако подлинным организаторским талантом и мужеством взять на себя ответственность обладают далеко не многие, если не единицы. Это нужно четко понимать. И, по возможности, оценивать "армиестроительную" деятельность в отрыве от политических или конъюнктурных пристрастий.


*****

Ежегодно в эти дни считаю своим долгом напомнить вам об одном человеке, без которого, возможно, сегодня не существовало бы Армянского государства.

Опытный, но не слишком решительный генерал Т. Назарбекян потерял надежду на победу и требовал от Армянского национального совета в Тифлисе заключения срочного мира с турками, которые, однако, продолжали наступление. По этому поводу его заместитель, полковник Бей-Мамиконян в Дилижане собрал офицерское совещание и представил приказ Т. Назарбекяна: часть войск распустить, другую часть превратить в небольшие партизанские отряды, а артиллерию отвезти на Севан и спрятать в селе Чибухлу.

«Честь и слава армянской крови», — свидетельствует очевидец, поскольку один из офицеров, присутствующих на совещании — капитан Мосесов (Гурген Тер-Мовсисян) в этот момент сразу вскочил на ноги и объявил: «Я не подчинюсь этому решению. Это предательство. Никто не имеет права так играть с судьбой армян. Я со своими орудиями в эту же минуту отправляюсь на фронт — умирать. Тот, кто мужчина и у кого в жилах течет армянская кровь, пусть следует за мной».

К нему присоединился раненный поручик Гарегин Тер-Арутюнян — Нжде, получивший из Еревана приказ Арама Манукяна: продержаться хотя бы три дня, ибо после взятия Каракилисы турецкая армия по линии Дилижан-Севан-Ахта могла обойти Ереван. Мятежное и, в конце концов, сломившее упорство Т. Назарбекяна войско во главе с канонирами Гургена Тер-Мовсисяна и конной сотней Нжде 24 мая вернулось в Каракилису.


Началась битва.

Гурген Тер-Мовсисян обстреливал позиции врага, когда заметил, что на передовой царит апатия. Он седлает коня, оставляет свою позицию и мчится на передовую, где ободряет воинов и поднимает их в атаку. И в ходе этого боя героически погибает…

Караклисская битва продлилась четыре дня: с 25 по 28 мая. Из трех битв, произошедших на территории Восточной Армении в 1918 году, она — самая крупная и, одновременно, самая героическая. Продвижение турок к Еревану было предотвращено, а в Сардарапатской битве армянам удалось победить так и не получившего подкрепление врага, и страна спаслась от гибели.

Фактически, если бы Гурген Тер-Мовсисян не воспротивился решению военного руководства и не проявил отвагу, возможно, сейчас Армении бы не существовало. 

Арцрун Пепанян

Перевод с армянского — Пандухт



Памяти Григория Бегиджанова



Я просто потрясен известием о смерти полковника Григория Бегиджанова. Многие годы и я, и десятки людей, сейчас общающихся в FB, знали его просто как Адабаса. Нашего Адабаса.

Мы с ним пришли на форум hayastan.com вместе, в 2008 году. И остались.

Адабас сразу обратил на себя внимание своей внутренней культурой, блестящей образованностью, начитанностью, философским складом ума, житейской мудростью, военной дисциплинированностью, безупречным слогом и тонким чувством юмора. А когда он открыл свою знаменитую тему "Не риторические вопросы", она, благодаря ему, моментально стала бестселлером. И, если не ошибаюсь, признавалась лучшей темой года. О чем она? Обо всем. О нас с вами, о роли личности и государства, об армянстве, о войне и мире, о внутренней свободе человека, о долге, о любви и понимании Родины...

Я писал в этой теме нечасто, но читал регулярно, получая истинное наслаждение от интеллекта Адабаса, поражаясь его умению вести дискуссию, ненавязчиво убеждать, тонко иронизировать, точно формулировать свои мысли, облекая их во "вкусные" словоформы. Да что там говорить, незаурядность его личности чувствовалась буквально через экран.

Вот сейчас сижу, пересматриваю некоторые страницы этой темы. Это ведь действительно золотой фонд армянского сектора инета!

Эту потерю всем нам еще только предстоит осознать. Жаль, очень жаль!

Покойся с миром, Адабас джан!

© Пандухт

http://forum.hayastan.com/index.php?showtopic=37794&page=1

http://forum.hayastan.com/index.php?showtopic=37898

https://www.facebook.com/grigori.begijanov

http://adabas-yerevan.livejournal.com/


Меткий выстрел

МЕТКИЙ ВЫСТРЕЛ

Мы в воинской части, дислоцированной на северо-восточном направлении Армии обороны НКР. В кабинете заместителя командира части, подполковника Лалы Багдасарян, небольшая суматоха: Арутюн Мелоян награждается нагрудным знаком «Доблестный воин».

12 марта военнослужащий срочной службы, осуществляя наблюдение, обнаружил противника — готовящегося к выполнению задания снайпера, и обезвредил его. Выяснилось: последний был командиром разведывательной роты. 13 марта пресс-служба МО Азербайджана объявила, что армянская сторона «нарушила режим прекращения огня» и убила военнослужащего армии Азербайджана. Противник его представлял как «жертву армянской агрессии». А вот как было на самом деле, рассказывает рядовой Мелоян.

В первый день не было видно ни его лица, ни роста, ни оружия. Но он был на позиции — всего в 100 метрах по ту сторону. Его присутствие на опорной точке вызывало воодушевление врага: они громко смеялись, ругали нас. Вероятно, были уверены: вскоре их гость расправится с одним из нас. Среди азербайджанских солдат царило оживление, они быстро передвигались из стороны в сторону, вытягивали вверх руки, продолжая скрываться в окопе. Все это не ускользнуло от взора командира нашего взвода, лейтенанта Манука Багдасаряна. «Это дурно пахнет, — спокойно сказал он, затем приказал, — Смотрите, не стреляйте: провокация».

Я — снайпер разведвзвода. Во время первой огневой подготовки командир сказал: «Ты меток, терпелив, у тебя большие глаза (это, конечно, шутя), будешь служить в разведвзводе». В этот момент я испытал несказанную гордость, ведь мой отец, Агаси, участвовал в Арцахской войне тоже в качестве снайпера. Во время первого дежурства на сердце и страх был, и волнение, и большое напряжение. Потом боевое дежурство стало привычным: та же каска, тот же бронежилет, то же оружие и тот же противник, в направлении которого стрелять повода не возникало. И вот впервые я должен был пустить в дело оружие и искусство снайпера. Я ждал. Тьма уже рассеивалась, а он все не «объявлялся». Это было 12 марта. Ребята были уверены: «Точно пришел в себя, собрал пожитки и отбыл восвояси». А я наоборот, чувствовал, что он еще здесь, и останется, пока не выстрелит...

Я стоял в разветвлении окопов и словно преследовал того, кто то ли здесь, то ли уже нет. Иногда казалось, он ловко прячется из моего поля зрения. После трехчасового ожидания я уже потерял надежду, как вдруг обнаружил его черную шапку. Он двигался к ближайшему разрушенному зданию, разделявшему окоп на две равные части. Он занял огневую позицию. Я — тоже. Я понимал: имею шанс всего на один выстрел. Если промахнусь, он попадет в меня.

Был страх ошибиться, но я просто пытался не думать об этом... И когда показалась его голова, я нажал на курок... Его черная шапка слетела, затем повалился и он. Я не человека убил, я обезвредил смертельную опасность. Когда спустился в землянку, ребята, все разом, крепко обняли меня. А я думал о том, что сегодня спас жизнь кому-то из них.

Шушан Степанян, капитан

Перевод с армянского — Пандухт


Человек, разговаривающий с железом



Петляющая по приграничным с Азербайджаном горам, ухабистая дорога привела нас к дому Маиса Саркисяна, более известного в селе Воскеван Тавушского региона Армении как дядя Овик. Хозяин встретил нас во дворе с молотком в руках, которым в очередной раз модернизировал свой и так навороченный прицеп…    

Овик Саркисян известен всему Тавушу чудаковатым нравом, двумя великолепными, каждый в своем роде, автомобилями, выдающимися механизаторскими способностями и, главное, любовью к железу. В Воскеване и окрестных селах эта любовь давно стала предметом различных прибауток и даже легенд. Сельчане утверждают, что 65-летний механик, ударяя по железу молотком, чуть ли не каждый раз просит у него прощения…    

Начинал я в 17 лет с мотоцикла. Впервые задумался над необходимостью серьезной модернизации наших КамАЗов, ЗИЛов и ГАЗов в годы Карабахской войны, когда военные застревали в грязи недалеко от боевых позиций. Тогда я понял, что в наших горных условиях машина, как минимум, без лебедки — не машина”, — говорит дядя Овик.

В результате многолетней кропотливой работы, купленный в 1974-ом ГАЗ-69 превратился в мощный тягач по перевозке грузов по бездорожью, способный тянуть даже военную технику. Дядя Овик давно потерял счет машинам, которые вытаскивал. “Совсем недавно в горах застрял военный КамАЗ, его не смог вытащить из грязи даже гусеничный ДТ. Те ребята долго благодарили… меня и мою машину. А что мне еще надо? Недавно вытащил из ущелья огромный туристический автобус, да вот трос порвался. Жалко было стальной трос, сейчас таких не делают”…

Смотрю по телевизору передачу, в которой молодые ребята с гордостью говорят девушке-ведущей, что они хорошие шофера. Я думаю так: никогда специалист не должен расхваливать себя сам. Вот недавно смотрел передачу, в которой такие вот “шофера” пытались ездить по горам Дилижана. Когда новенький “Виллис” застрял в небольшом озере, мне захотелось бросить трос в телевизор, чтобы его вытащить”, — возбужденно говорит дядя Овик.

Наш народ любит смеяться над всем. Смеялись и надо мной, когда я начал переделывать различную технику. В прошлом году пошел к этим гонщикам, предложил оснастить их авто такими же приспособлениями, чтобы повысить их проходимость. Знаешь, что я получил в ответ? Смех и издевательства”, — разводит руками пожилой человек.

После того как в горах в грязь сел груженый дровами ГАЗ-66 из соседнего Коти, приехавший туда дядя Овик застал там полсела. “Все скалили зубы, но никто не собирался помогать. Вытащил я и его. Говорю: ну, что же не смеетесь? Молчат. Никому не отказываю в помощи, ни с кого не беру денег. Придет азербайджанец — вытащу и его, мне разницы нет. Человек остается человеком”…               

ЗИМ – ГАЗ-12 производства 1960 года дядя Овик купил в 1980-ом. Гости из Еревана неоднократно предлагали ему за раритетное авто большие деньги, в последний раз — $60000. “Сын, внуки хотят продать ЗИМ, да я не разрешаю. Пусть делают что хотят, когда меня не станет. Я люблю только советские машины, хочу со временем приобрести правительственный ЗИЛ или “Чайку”. Мне предлагали обменять ЗИМ на шестисотый Мерседес, да только вот зачем он мне?”…

Я не продам свои машины даже за миллион. Это моя жизнь, ее смысл. Каждый раз, когда я вытаскиваю кого-то из грязи, болота, снега, для меня это стоит миллиона. Представить, о чем я говорю, можно, лишь увидев, из каких глубоких ущелий я вытаскиваю громадные стволы. И дело даже не во мне, просто у меня есть все необходимые приспособления: тросы, канаты, ролики и, главное, мощная машина-тягач”, — говорит пожилой человек.          

Дядя Овик умеет класть стены, штукатурить, варить, клеить, строить. Не умеет только разрушать и убивать. Механик, с первых же дней участвовавший в защите границ, никогда не мастерил оружия. “Не люблю я оружия, никогда не убивал людей, даже животных. И охотников не люблю, всегда обхожу ссорящихся людей. И вообще я похож на еврея. В России у меня были друзья евреи, они всегда меня понимали. А вот теперь не могу объяснить армянам, что вот эту машину создал я, и создам еще, если мне помогут запчастями”, — пожилой человек горделиво показывает на огромный внедорожник.

33 года жизни Овика Саркисяна прошли в Волгограде, но родился он в Тавуше. “Мне давно пора оформлять пенсию, да только вернуться в Россию я не могу: на кого оставлю дом, машины, двух дочерей? А вдруг опять война начнется, опять начнут бомбить село… Хотя с русскими мне, человеку спокойному, работящему, жить было намного легче, чем с армянами”, — разводит он руками.

После того, как знакомые русские стали спрашивать, почему я не возвращаюсь в охваченную конфликтом Армению, мне как-то стало неудобно, я завел ЗИМ и поехал. Дорога через Марнеули была плохая, я решил ехать через Казах. Азербайджанцы на границе с Грузией даже предложили чаю, им тоже понравился ЗИМ. Но на границе с Арменией меня окружили русские и азербайджанские военные. Русский капитан засмеялся и спросил: “Откуда ты такой живой?” Я ответил, объяснил куда еду, ответил на их вопросы про ЗИМ. Они тоже тогда почему-то все смеялись, но мне повезло – отпустили живым”, — вспоминает мужчина.

Конец карабахскому конфликту дядя Овик видит в умном руководителе, который поставит страну на правильный путь, но такого человека нет ни у армян, ни у азербайджанцев. “Нужно развивать страну, а не воевать. Мы живем не в Америке и не в Швейцарии, потому нужно уметь жить там, где ты живешь. Когда мы взяли Верхний Воскепар, я тоже там был, но не сжег ни одного дома, не тронул ни одного азербайджанца. Если бы все люди думали как я, войн бы не было”, — убежден пожилой человек.                    

В прошлом году после долгой болезни умерла жена – единственный человек, который понимал и помогал дяде Овику во всех начинаниях … Сын Марзпет очень умен, строит в Ереване большое здание, но любовь отца к железу не понимает. Дочь замужем за офицером-летчиком, живет в Гюмри.    

Моя мечта — создать еще более мощную машину. Да в одиночку не могу. Я предлагал помощь армейскому руководству. Армии ведь нужны более мощные тягачи, другая техника, я предлагал их переделать. Не стали даже слушать… Почему немощные грузовики, внедорожники должны застревать в грязи? Мне 65 лет, но возраста своего я не чувствую, хочу создавать и создавать. Да только вот не могу в одиночку”…   

Давид Степанян 




Дорога к Брату



Светлой Памяти Согомона Тейлеряна посвящается


Крылатый аэробус с армянским флагом примчал нас из Еревана в Лос-Анджелес. Голова гудела после долго перелета, мы провели в воздухе больше половины суток, но на нашем приподнятом настроении это никак не отразилось. Мы были почти у цели, и это заставляло забыть об усталости.

Город Фрезно — особенный для армян, и не только тех, кто живет в Америке. Там жил и умер великий армянский писатель Уильям Сароян, огромное сердце которого, как и у его маленького героя, так и осталось в армянских горах. Во Фрезно самое большое в США армянское кладбище, на котором похоронены чудом спасшиеся от турецкого ятагана армяне первой волны беженства. На этом кладбище похоронен и Согомон Тейлерян, великий мститель за погубленные полтора миллиона армянских жизней. Мы, гонцы информационного портала «Восканапат», получили задание поклониться могиле армянского Героя, возложить венок и отдать дань памяти великому армянину. Впрочем, что означает «получили задание»? Согомон Тейлерян — герой всего армянского народа, и каждый армянин, посетивший Фрезно, обязан склонить голову перед его памятью.

Цветочница

Мы объезжали цветочные магазины в поисках венка для Героя. В одном из магазинов нас встретила полноватая женщина с ярко выраженными славянскими чертами лица — Светлана. Увидев ее, мы почему-то сразу поняли: брать венок будем здесь. Когда мы рассмотрели предложенный нам альбом и уже определились в выборе венка, Светлана вдруг спросила нас:

— А кем вам приходится покойный?

— Братом! — глядя прямо ей в глаза, твердым голосом, даже, пожалуй, с каким-то вызовом, ответил один из нас, Геворг.

— Брат? А сколько у него братьев? — слегка удивленно спросила Светлана.

Примерно десять миллионов!

Я подумал: Согомон Тейлерян — герой, которым гордится вся армянская нация, мужественная, неординарная личность, вобравшая в себя огромное понятие «патриот». Согомон — человек, доказавший всему миру, что армянский народ не сломлен, что мы будем бороться за свое право на жизнь на собственной Родине. Согомон — предтеча будущих героев Арцахской войны, символ мужества армянского народа. Согомон и другие участники операции «Немезис», в результате которой были уничтожены все без исключения организаторы Геноцида армян в османской Турции — это наше знамя, высоко поднятое в 1988 году. Геворг, возможно, даже не успев задуматься, нашел единственно точное определение: он — Брат. Брат для всех нас. Для всего армянского народа.

Светлана в недоумении смотрела на нас.

— А почему венок подписывается только от имени одного Восканапата?

— Восканапат — это идеология, это огромное братство людей, живущих во многих странах мира. Для нас Восканапат — это символ патриотичной Армении, преданность армянской национальной идее, клятва в постоянной готовности сражаться за Родину. Восканапат — это люди, готовые в любой момент встать в ряды Армянской Армии, жизнью своей обеспечить спокойную жизнь Родины. Восканапат не ждет зова Родины, потому что Восканапат — это и есть Родина.

— А покойный тоже был из Восканапата?

— Не знаю, — честно признался я, — возможно, что все наоборот: Восканапат родился благодаря Согомону Тейлеряну, которому сегодня исполняется 114 лет, и его товарищам. Но я уверен в одном: будь жив сегодня Согомон Тейлерян, он был бы в Восканапате. Я вам сейчас поведаю историю, и вы все поймете.

И я рассказал историю моего народа. Рассказал о великом Нагорье, названном по имени его истинного хозяина — армянского народа. Рассказал о нашествии кочевых турок, о гонениях и резне, об убийстве детей и стариков, об институте янычарства. Рассказал о Геноциде 1894-1923 годов. О миллионах жертв, о превращенной в огромное кладбище пустыне Дер-Зор. О горькой дороге беженства. Рассказал о том, как организаторы Геноцида, все до единого, были казнены руками народных мстителей. И Согомон Тейлерян был одним из первых, кто выследил и нашел в Берлине Талаата, бывшего министра внутренних дел Турции, главного организатора Геноцида армян. Казнив его, Согомон добровольно сдался властям, отстоял свою позицию в берлинском суде и был оправдан.

Женщина стояла, как вкопанная. Она явно впервые слышала нашу историю. Нахмурив брови, она молча и серьезно смотрела на нас, не в силах вымолвить слово. Потом вдруг сказала, что делает нам скидку и отдаст венок за 100 долларов вместо 160-ти.

— Заплатите только за цветы. За такой венок я денег не возьму.

Когда вечером мы приехали за венком, Светлана вышла к нам и сказала, что читала в интернете про Согомона Тейлеряна и про Геноцид армян. Она была просто потрясена.

— Ребята, поклонитесь могиле Героя и от меня.

Старик

Мы подъезжали к Фрезно. Накрапывал мелкий дождь, город накрывали рваные клочья тумана. Я всматривался в жителей, читал вывески, рассматривал дома и пытался понять, что в этом городе особенного, чем он был так притягателен для стольких армян? Или, может быть, Фрезно — особенный для меня город именно тем, что здесь жили великие гении армянского народа.

Но вот мы подъезжаем к армянскому кладбищу под названием «Арарат». Это громадная ухоженная территория, посередине которой высились два высоких флагштока: на одном развевался армянский флаг, а на втором — американский. Это единственное место в США, где армянский флаг расположен выше американского. По всему периметру кладбища росли кипарисы. Ветер наклонял их кроны, и создавалось ощущение, что деревья склонили головы перед могилами тысяч и тысяч армян, нашедших свое последнее пристанище вдали от Родины.

Я проходил между рядами надгробий, мысленно здороваясь со всеми. Меня не покидало чувство, будто я не на кладбище; казалось, я просто пришел в гости. В гости к родным.

К нам подошел крепкий, с седыми вьющимися волосами, старик. Как оказалось, он был смотрителем кладбища. По-английски он спросил, кого мы ищем.

— Согомона Тейлеряна, — ответил я.

Узнав, что мы армяне из Еревана, старик удивился.

— Из Армении сюда приезжали всего два раза. Журналисты, и делегация какая-то. А что, в Армении до сих пор помнят Тейлеряна? — спросил он вдруг на западноармянском языке.

— И не просто помнят, а чтут и свято берегут память о нем.

После моих слов, старик выпрямился, изменился в лице и шепотом произнес:

— Уремн зур че (Значит, не зря).

Согомон

Вымощенная брусчаткой дорожка привела нас к небольшой площадке, в середине которой находились могила и памятник великому Согомону Тейлеряну. К небу высился обелиск, увенчанный раскинувшим свои крылья бронзовым орлом, в когтях которого извивалась издыхающая змея. Стояла звенящая тишина. С портрета на обелиске на нас смотрел молодой, красивый, улыбчивый парень. Мы просто стояли, смотрели на него, и каждый думал о своем. Я подошел к могиле, дотронулся до надгробия. Казалось, от шероховатого, холодного и мокрого от дождя гранита исходило тепло. Дождь усилился, сама природа разделяла с нами нашу грусть. Мы с ребятами возложили венок и перекрестились.

Эпилог

Мы благодарны ему не только за его мужество, самопожертвование и героизм. Не только за то, что он казнил чудовище по имени Талаат, и изменил ход истории. А, самое главное, за то, что он не позволил нам всем внутренне сломаться, вернул нам веру в себя и справедливость. Доказал, что зло ждет неминуемое наказание, в каком обличии оно бы ни было, где бы оно ни находилось и в какое бы обличие не рядилось. Спасибо тебе, Брат!

Хочу выразить благодарность всем «американским» армянам, которые помогли нам. Это жители Сакраменто: Манукян Эдгар, его друзья Артур, Геворг, Ваграм, Ваагн. Спасибо, ребята, вы — истинные патриоты, без вас нам было бы трудно.

Отдельное спасибо заместителю командира батальона «Восканапат» Гарибу (Ара) за поддержку, а также за его несгибаемый армянский дух. Мы всегда вместе, Гариб джан!

Удачи вам, побед и процветания. И да храни вас Бог.

Лос-Анджелес, Глендейл, Сакраменто, Фрезно.

Арман «Партизан» Абовян

Ашхен Алексанян